Как меняются нормы поведения при использовании иностранного языка

нормы поведения на неродном языке

Захватывающие этические перемены, которые происходят, если мыслить на другом языке. Что определяет нашу личность? Наши привычки и нормы поведения? Наши эстетические вкусы? Наши воспоминания? Если бы мне пришлось давать обязательный ответ, я бы сказала, что если бы существовала какая-либо часть меня, представляющая сердцевину моей личности, то, конечно же, это мой моральный центр, мое глубоко укоренившееся представление о том, что хорошо и что плохо.

И тем не менее, подобно многим другим людям, которые разговаривают на нескольких языках, я зачастую ощущаю себя несколько иным человеком, если использую каждый из известных мне языков: становлюсь более самоуверенной в случае английского языка, более расслабленной в случае французского и более сентиментальной – в случае чешского. Возможно ли наряду с этими различиями, что мой моральный компас также будет указывать в несколько иных направлениях в зависимости от языка, на котором я разговариваю в соответствующее время?

Психологи, изучающие моральные суждения, очень заинтересовались данным вопросом. Несколько недавних исследований были посвящены тому, как люди размышляют на этические темы и нормы поведения на неродном языке: как это может иметь место, например, среди группы делегатов на заседании ООН, где используется лингва франка для обсуждения резолюции. Полученные результаты свидетельствуют о том, что, когда перед людьми встают моральные дилеммы, они и вправду реагируют по-разному, размышляя над ними на иностранном языке, а не на своем родном.

В научном исследовании 2014 года под руководством Альберта Косты добровольцам предложили моральную дилемму, известную под названием «проблема вагонетки»: представьте, что тяжелая неуправляемая вагонетка катится по направлению к группе из пяти людей, привязанных к рельсам. У вас есть возможность переключить стрелки и направить вагонетку на другие рельсы и таким образом спасти пятерых людей, но к этим рельсам привязан один человек, и он погибнет. Переведете ли вы стрелки?

 

Большинство людей соглашаются с тем, что они сделают это. Но что, если единственным способом остановить вагонетку будет столкнуть незнакомого полного человека с пешеходного моста, который проходит над рельсами, по которым несется вагонетка? Люди очень неохотно соглашаются так поступить, даже несмотря на то что при обоих сценариях одним человеком приходится пожертвовать, дабы спасти пятерых. Однако Коста и его коллеги обнаружили, что если сформулировать дилемму на языке, который добровольцы изучали как иностранный, то их заявленная готовность толкнуть жертвенного человека с моста резко повышается с менее чем 20 % респондентов, размышляющих над проблемой на родном языке, приблизительно до 50 % из тех, кто использует иностранный язык. (В исследовании принимали участие испано- и англоязычные добровольцы, а английский и, соответственно, испанский языки были для них иностранными; результаты были одинаковыми для обеих групп, а это свидетельствует о том, что эффект заключался именно в использовании иностранного языка, но не в том, какой именно использовался язык – английский или испанский).

 

Используя совсем иную экспериментальную модель, Джанет Гейпель и ее коллеги также пришли к выводу о том, что использование иностранного языка смещает моральные суждения и нормы поведения ее участников. В ее исследовании добровольцам предлагали прочесть описания действий, которые, как представлялось, никому не несли вреда, но которые многие люди находят достойными порицания с моральной точки зрения: например, истории, в которых брат и сестра наслаждались безопасным сексом по обоюдному согласию, или о человеке, который приготовил и съел свою собаку после того, как та была убита машиной. Люди, которые прочли такие истории на иностранном языке (на английском либо итальянском), судили о таких действиях как о менее ненадлежащих, чем те, кто читал их на своем родном языке.

 

Почему это все-таки имеет значение – судим мы о моральных вопросах на своем родном языке либо на иностранном? Согласно одному из объяснений, такие суждения предполагают два раздельных и конкурирующих способа мышления: один из них – это быстрое, инстинктивное «чувство», а другой – тщательное рассуждение о том, что будет наибольшим благом для большинства. Когда мы используем иностранный язык, то подсознательно погружаемся в более осмотрительный способ просто потому, что усилие по работе с неродным языком дает нашей познавательной системе указание подготовиться к напряженной деятельности. Это может показаться парадоксальным, но этот вывод соответствует открытию о том, что чтение математической задачи, изложенной трудночитаемым шрифтом, снижает вероятность того, что человек сделает ошибку по невнимательности (хоть эти результаты, как выяснилось, сложно воссоздать).

 

Альтернативное объяснение заключается в том, что различия при использовании родного и иностранного языков возникают от того, что привитые нам с детства языки вызывают более интенсивные эмоциональные вибрации, чем те, которые мы изучили в академической обстановке. В результате этого моральные суждения, сделанные на иностранном языке, менее нагружены эмоциональными реакциями, которые выходят на поверхность, чем когда мы используем язык, впитанный с молоком матери.

 

Существуют убедительные доказательства того, что память переплетается с языком благодаря опыту и взаимосвязям, с помощью которых был изучен язык. Например, говорящие на двух языках люди более склонны вспомнить какой-либо опыт, если им дать подсказку на языке, который был связан с произошедшим событием. Языки нашего детства, изученные среди страстных эмоциональных бурь (в конце концов, чье детство не пронизано обилием любви, ярости, удивления, наказаний?), становятся тесно связанными с глубокими чувствами. Для сравнения: языки, приобретенные на более поздних жизненных этапах, особенно если они изучаются посредством регулируемых взаимодействий в классной комнате или любезно предоставляются через экран компьютера и наушники, входят в наш разум очищенными от эмоциональности, которая имеет место для носителей языка.

 

Кэтрин Харрис и ее коллеги предлагают убедительные доказательства физиологических реакций, которые может провоцировать родной язык. Используя электрическую проводимость кожи для измерения эмоционального возбуждения (проводимость возрастает во время скачков адреналина), они просили носителей турецкого языка, изучивших английский на более позднем жизненном этапе, прослушать слова и фразы на обоих языках; некоторые из них были нейтральными (стол), в то время как другие – табуированными (говно) или несли в себе осуждение (Как вам не стыдно!). Кожные реакции участников обнаружили повышенное возбуждение в связи с табуированными словами по сравнению с нейтральными, особенно когда они разговаривали на свое родном турецком языке. Однако наибольшая разница при использовании языков была очевидной в случае с порицаниями: добровольцы реагировали весьма уверенно на английские фразы, но проявляли мощные реакции на турецкие, при этом некоторые сообщали, что «слышали» эти порицания голосами близких родственников. Если язык может служить контейнером для эмоциональных воспоминаний о наших ранних проступках и наказаниях, то не стоит удивляться тому, что такие эмоциональные ассоциации могут окрасить наши моральные суждения, сделанные на родном языке.

 

Чаша весов еще больше склоняется к этому объяснению по результатам недавнего исследования, опубликованного в журнале Cognition. В этом новом исследовании использовались сценарии, в которых благие намерения приводили к неблагоприятным результатам (человек отдал бездомному новое пальто, в результате чего бедный человек был избит теми, кто подумал, что пальто было украдено) или к благоприятным результатам вопреки сомнительным мотивам (пара усыновляет ребенка-инвалида, чтобы получить от государства денежную компенсацию). После прочтения этих историй на иностранном, а не на родном языке участники придавали больший вес результатам и меньший – намерениям при составлении своих моральных суждений. Эти результаты противоречат устоявшемуся мнению о том, что использование иностранного языка побуждает человека мыслить более глубоко, поскольку другие исследования показали, что внимательные размышления побуждают людей думать больше о намерениях, которые лежат в основе поступков.

 

При этом результаты прекрасно сочетаются с идеей о том, что при использовании иностранного языка сдержанные эмоциональные реакции (меньше симпатии к тем, кто имел благородные намерения, меньше гнева в отношении тех, чьи мотивы гнусны) ослабляют эффект намерений. Данное объяснение подтверждается открытием о том, что пациенты с повреждениями вентромедиальной префронтальной коры головного мозга (зоны, связанной с эмоциональными реакциями) продемонстрировали аналогичный образ реакций, при котором оценка результатов превалировала над оценкой намерений.

 

В таком случае каково моральное «я» многоязычного человека? Действительно ли это мои моральные воспоминания, отзвуки эмоционально заряженных взаимодействий, научивших меня тому, что такое хорошо? Или это доводы, которые я могу применять, будучи свободным от таких подсознательных ограничений? Или, возможно, данное направление исследований лишь высвечивает то, что справедливо для всех нас независимо от количества языков, которые мы знаем: наш моральный компас – это комбинация более ранних сил, которые сформировали нас, и способов, с помощью которых мы их избегаем.

Джули Седайви, Scientific American